Неточные совпадения
Мой бедный Ленский! за могилой
В
пределах вечности глухой
Смутился ли, певец унылый,
Измены вестью роковой,
Или над Летой усыпленный
Поэт, бесчувствием блаженный,
Уж не смущается ничем,
И мир ему закрыт и нем?..
Так! равнодушное забвенье
За гробом ожидает нас.
Врагов, друзей, любовниц глас
Вдруг молкнет. Про одно именье
Наследников сердитый хор
Заводит непристойный спор.
— Возвести до дальнейших
пределов моея области, — рек я хранителю законов, — се день рождения
моего, да ознаменится он в летописях навеки отпущением повсеместным.
Но что ж претит
моей свободе?
Желаньям зрю везде
предел;
Возникла обща власть в народе,
Соборный всех властей удел.
Ей общество во всем послушно,
Повсюду с ней единодушно.
Для пользы общей нет препон.
Во власти всех своей зрю долю,
Свою творю, творя всех волю, —
Вот что есть в обществе закон.
Сердце трепетало, вступая опять в
пределы моего отечества.
Странно то, что я как теперь вижу все лица дворовых и мог бы нарисовать их со всеми мельчайшими подробностями; но лицо и положение maman решительно ускользают из
моего воображения: может быть, оттого, что во все это время я ни разу не мог собраться с духом взглянуть на нее. Мне казалось, что, если бы я это сделал, ее и
моя горесть должны бы были дойти до невозможных
пределов.
Последняя смелость и решительность оставили меня в то время, когда Карл Иваныч и Володя подносили свои подарки, и застенчивость
моя дошла до последних
пределов: я чувствовал, как кровь от сердца беспрестанно приливала мне в голову, как одна краска на лице сменялась другою и как на лбу и на носу выступали крупные капли пота. Уши горели, по всему телу я чувствовал дрожь и испарину, переминался с ноги на ногу и не трогался с места.
— Нет, это становится невыносимо! — вскрикнул Вронский, вставая со стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил: — Для чего ты испытываешь
мое терпение? — сказал он с таким видом, как будто мог бы сказать еще многое, но удерживался. — Оно имеет
пределы.
Тогда
предел моим страданиям.
Бог постижим только в силу и меру своего откровения о Себе: «Видел дух
мой с радостным ужасом, что вне
пределов сего вечного округа (шара Вечности) ничего не было, как только бесконечное непостижимое Божество, без цели и
пределов, и что вне сего шара Вечности ничего не можно было о самом Боге ни видеть, ни познавать, кроме только отрицательного познания, то есть что Он не есть» (гл. V, § 6).
Барская брезгливость в отношении к хозяйству ничего общего не имеет с той от него свободой, о которой учит Евангелие: оно хочет не пренебрежения, но духовного преодоления, выхода за
пределы мира сего с его необходимостью [Ср. в
моем сборнике «Два града»: «Христианство и социальный вопрос», «Хозяйство и религиозная личность» и др.
Я прихожу благодарить вас за то, что вы в вашей общине дали приют мне и
моим детям и положили
предел моему бездомному скитанию.
«…
Мои желания остановились. Мне было довольно, — я жил в настоящем, ничего не ждал от завтрашнего дня, беззаботно верил, что он и не возьмет ничего. Личная жизнь не могла больше дать, это был
предел; всякое изменение должно было с какой-нибудь стороны уменьшить его.
Но все это выходит за
пределы моей книги, прежде всего философской.
Мне еще близко то, что сказал о себе вообще не близкий мне Морис Баррес: «Mon évolution ne fut jamais une course vers quelque chose, mais une fuite vers ailleurs» [«
Мое развитие никогда не определялось стремлением к чему-то конкретно, а всегда было направлено за его
пределы, к другому» (фр.).].
Такая черта в духовной физиономии
моего постоянного сотрудника способствовала нашему сближению, но только до известного
предела. Мне не нравилось в нем то, что он не свободен был от разных личных счетов и, если б я его больше слушал, способен был втянуть меня полегоньку в тот двойственный вид полулиберализма, полуконсерватизма, который в нем поддерживался его натурой, раздражительной и саркастической, больше, чем твердо намеченным credo.
Наоборот, я чувствовал, что не только
мой маленький мирок, но и вся даль за
пределами двора, города, даже где-то в «Москве и Петербурге» — и ждет чего-то, и тревожится этим ожиданием…
— Друг ты
мой, мне слишком приятно от тебя слышать… такие чувства… Да, я помню очень, я действительно ждал тогда появления краски в твоем лице, и если сам поддавал, то, может быть, именно чтоб довести тебя до
предела…
«Я Пуп, но не так уж глуп. Когда я умру, похороните меня в
моей табакерке. Робкие девушки, не бойтесь меня, я великодушен. Я Пуп, но это презрительная фора
моим врагам. Я и Наполеон, мы оба толсты, но малы» — и так далее, но тут, достигая
предела, ракета громко лопалась, и сотни голосов кричали изо всех сил: «Пуп!«
— Признаюсь, господин доктор, — прибавил предводитель, — такого дерзкого поступка и такого дерзкого ему объяснения я от вас не ожидал, от старого, заслуженного доктора. Если бы не уважение
мое к кресту, украшающему грудь вашу, то я, может быть, не остался бы в тех
пределах, в которых нахожусь. С тех пор как я предводителем, — шесть лет минуло, — меня никто так не оскорблял.
Озлоблению его при этом
пределов не было: проклиная бар своих и гостей ихних, он подливал, иногда по неимению, а иногда и из досады, в котлеты, вместо масла, воды; жареное или не дожаривал или совсем пережаривал; в сбитые сливки — вероятно, для скорости изготовления — подбавлял немного
мыла; но, несмотря на то, ужин и подаваемое к нему отвратительное вино уничтожались дочиста.
— Eh bien, nous у arrivons. [Вот мы и добрались до сути (франц.)] Возражая Плешивцеву, я упомянул о необходимости иметь точные сведения о географических границах. По
моему мнению, вот вещь, необходимая для совершенно ясного определения
пределов ведомства любви к отечеству, вот вещь, без точного знания которой мы всегда будем блуждать впотьмах.
Почему вынужден? — а потому просто (смешивает настоящее с прошедшим),что для меня главное — чтоб в
пределах моего ведомства царствовало спокойствие.
Это нарушение военных законов по воле
моего отца поставило меня на нелегальную почву по отношению к Франции, и я как нарушитель этих законов подвергаюсь, если буду застигнут в
пределах Франции, наказанию до двух лет тюрьмы и зачислению на законный срок службы в армию по отбытии наказания.
Хотелось зачеркнуть все это — потому что это выходит из
пределов конспекта. Но потом решил: не зачеркну. Пусть
мои записи, как тончайший сейсмограф, дадут кривую даже самых незначительных мозговых колебаний: ведь иногда именно такие колебания служат предвестником —
В тот период времени, который я считаю
пределом отрочества и началом юности, основой
моих мечтаний были четыре чувства: любовь к ней, к воображаемой женщине, о которой я мечтал всегда в одном и том же смысле и которую всякую минуту ожидал где-нибудь встретить.
Висленев всячески содействовал их сближению, которое, впрочем, не переходило
пределов простого дружества, о чем Жозеф, может быть, и сожалел, в чем, может быть, и сомневался, так как тотчас же после устроенного им свидания Лары с Гордановым в своей комнате начал писать Павлу Николаевичу записочки о ссуде его деньгами, по одной стереотипной форме, постоянно в таких выражениях: «Поль, если ты любишь
мою бедную сестренку Лару, пришли мне, пожалуйста, столько-то рублей».
Этого я не ожидал и хотя был сильно встревожен —
мой гнев дошел до
предела, за которым я предпочитал все опасности моря и суши дальнейшим издевательствам Геза.
Содержание этих сказок я излагать здесь не буду (это завлекло бы меня, пожалуй, за
пределы моих скромных намерений), но, признаюсь откровенно, все они имели в своем основании слово «погодить».
Когда я пришел в квартал, Иван Тимофеич, в припадке сильной ажитации, ходил взад и вперед по комнате. Очевидно, он сам понимал, что испытание, которое он готовит для
моей благонамеренности, переходит за
пределы всего, что допускается уставом о пресечении и предупреждении преступлений. Вероятно, в видах смягчения предстоящих мероприятий, на столе была приготовлена очень приличная закуска и стояла бутылка «ренского» вина.
Наконец, и
моему терпению есть
предел, черт возьми!..
— А оттого,
мой друг, что всякому человеку свой
предел от Бога положен. Одному — в гусарах служить, другому — в чиновниках быть, третьему — торговать, четвертому…
Дедушка кончил. А я сидела как зачарованная. Ко мне относилось это восхваление, точно к настоящей взрослой девушке.
Моя радость не имела
предела. Если б не гости, я бы запрыгала, завизжала на весь дом и выкинула что-нибудь такое, за что бы меня наверное выгнала из-за стола строгая бабушка. Но я сдержала себя, степенно встала и не менее степенно поблагодарила милого тулунгуши...
Но, дойдя до этих
пределов, я вдруг сообразил, что произношу защитительную речь в пользу наяривательного содействия. И, как обыкновенно в этих случаях бывает, начал прислушиваться, я ли это говорю или кто другой, вот хоть бы этот половой, который, прижав под мышки салфетку, так и ест нас глазами. К счастью, Ноздрев сразу понял меня. Он был, видимо, взволнован
моими доводами и дружески протягивал мне обе руки.
Я просидел около десяти дней в какой-то дыре, а в это время вышло распоряжение исключить меня из университета, с тем чтобы ни в какой другой университет не принимать; затем меня посадили на тройку и отвезли на казенный счет в наш губернский город под надзор полиции, причем, конечно, утешили меня тем, что, во внимание к молодости
моих лет, дело
мое не довели до ведома высшей власти. Сим родительским мероприятием положен был
предел учености
моей.
— Я объясню вам впоследствии, — сказал он при виде недоразумения, выразившегося в
моем лице, — в чем заключаются атрибуты и
пределы власти помпадурского ранга, теперь же могу сказать вам одно: никакая другая встреча не могла бы меня так обрадовать, как встреча с вами. Я именно искал познакомиться с хорошим, вполне надежным agent provocateur. Скажите, выгодно ваше ремесло?
Моей души
предел желанный!
Как часто по брегам твоим
Бродил я тихий и туманный,
Заветным умыслом томим!
— Кто вы такой? — рассердилась Арколь. По наступательному выражению ее кроткого даже в гневе лица я видел, что и эта женщина дошла до
предела. — Я не знаю вас и не приглашала. Это
мое помещение, я здесь хозяйка. Потрудитесь уйти!
Теперь же, когда я увидел все сам, на деле, изумлению
моему не было
предела.
Дядя обычно был ко мне внимателен и любил слушать
мое восторженное чтение стихов. Тем не менее я сильно побаивался, чтобы он, хорошо знакомый со всеобщей историей, не задал мне какого-либо исторического вопроса. Я уже не раз говорил о слабости
моей памяти вне стихотворных
пределов, но если бы я обладал и первоклассною памятью, то ничему бы не мог научиться при способе обучения, про который можно сказать только стихом из «Энеиды...
— И та и другие идут без зова, Никита Иванович! Дни наши в руце Божией: ни одной иоты не прибавим к ним, когда они сочтены. Верь, и
моему земному житию
предел близок: сердце вещун, не обманщик. Лучше умереть, чем замирать всечасно. Вчера я исповедался отцу духовному и сподобился причаститься святых тайн; ныне, если благословит Господь, исполню еще этот долг христианский. Теперь хочу открыть тебе душу свою. Ты меня давно знаешь, друг, но знаешь ли, какой тяжкий грех лежит на ней?
Я убеждена, что даже Ариша
моя будет очень рада: благоговение ее к особе Степана Николаича не имеет
пределов. Меня она только любит; а он для нее предмет культа, по любимому выражению Степы.
За этим следовало повествование об одиноком житье-бытье княгини Варвары Никаноровны до тех пор, пока ей настало время выдать замуж воспитавшуюся в Петербурге княжну Анастасию Львовну и заняться воспитанием
моего отца, но я должна поступить иначе: я должна еще удержаться в этом тихом периоде раннего бабушкиного вдовства, для того чтобы показать облики ее ближайших друзей и очертить характер ее деятельности за
пределами дома — в обществе.
Но влечение
мое к ней уже не знало
пределов.
Восторг его не знал
пределов; он целовал меня, уговаривал, чтоб я не плакала, сулил мне, что сегодня же мы уйдем куда-то от матушки, — вероятно, льстя
моей всегдашней фантазии, — и, наконец, вынув из кармана афишу, начал уверять меня, что этот человек, к которому он идет сегодня, ему враг, смертельный враг его, но что врагам его не удастся.
«Что это такое? Куда я попала? Почему меня собираются держать здесь как ребенка, да еще вдобавок как пленницу?» — возмущению
моему не было
предела, сердце билось учащенно, протестующе.
Стихия, конечно, — стихи, и ни в одном другом стихотворении это так ясно не сказано. А почему прощай? Потому что когда любишь, всегда прощаешься. Только и любишь, когда прощаешься. А «
моей души
предел желаний» —
предел, это что-то твердое, каменное, очень прочное, наверное, его любимый камень, на котором он всегда сидел.
Памятник Пушкина был цель и
предел прогулки: от памятника Пушкина — до памятника Пушкина. Памятник Пушкина был и цель бега: кто скорей добежит до Памятник-Пушкина. Только Асина нянька иногда, по простоте, сокращала: «А у Пушкина — посидим», — чем неизменно вызывала
мою педантическую поправку: «Не у Пушкина, а у Памятник-Пушкина».
Я очень больна, но если провидению угодно сохранить дни
мои, я достигну престола и восстановлю Польшу в прежних ее
пределах, — восстановлю прежде, чем исполнится полгода.
Получив эти бумаги и прочитав их, стала я соображать и воспоминания
моего детства, и старания друзей укрыть меня вне
пределов России, и слышанное мною впоследствии от князя Гали, в Париже от разных знатных особ, в Италии от французских офицеров и от князя Радзивила относительно
моего происхождения от русской императрицы.
О себе пишет он А. Майкову: «А хуже всего, что натура
моя подлая и слишком страстная: везде-то и во всем до последнего
предела дохожу, всю жизнь за черту переходил».